Гений. Глава 1

    В  доме  никто  не  заметил, как  он  приехал.  Да  и  он  не  увидел, что  это  кто-либо  заметил.
    Его  звали  Эдмунд  Мечиславович  Склянский, ему  было  шестьдесят  лет, и  он  только  что  отправился  на  пенсию.  Его  лицо  было  усеяно  редкими  морщинами, а  лысину  на  макушке  окружали  белые  волосы.
    Он  приехал  в  пятницу, девятого  июня  две  тысячи  семнадцатого  года, в  тихое  время – утром.  Вернее, не  приехал, а  пришёл – в бежевой  кофте, резиновых  штанах  и  стоптанных  кедах  тридцать  девятого  размера, с  чемоданчиком  стального  цвета  в  левой  руке  и  выцветшей  кепкой – в  правой.  Когда  он  заходил  в  подъезд, ему  пришлось  чуть-чуть  нагнуться: его  рост  составлял  сто  восемьдесят  три  сантиметра.
    Раньше  Эдмунд  Мечиславович  был  профессором  и  доктором  физических  и  химических  наук, да  и  сейчас  был: учёные  степени  с  него  не  сняли.  Последнее  время  он  преподавал  в  одном  провинциальном  университете, откуда  его  быстро  отправили  на  пенсию  в  размере  двадцати  тысяч  рублей.  Он  переехал  в  Красноярск  и  купил  здесь  однокомнатную  квартиру  на  все  свои  предыдущие  сбережения.  Он  мечтал  заняться  анонимными  исследованиями  и  изобретательством, а  раньше  (примерно  месяц  назад)  желал  открыть  сосисочную, но  вскоре  понял, что  это  нерационально.
    Так  вот, Эдмунд  Мечиславович  появился  в  доме  в  пятницу.  Просто  возник, можно  сказать, ниоткуда, но, как  выяснилось, вначале  попал  в  никуда.  Просто  зашёл  в  подъезд, поднялся  по  пяти  ступенькам, открыл  дверь  квартиры  номер  один, зашёл, закрылся… и  больше  ничего  не  известно. Что  он  там  делал  в  этот  день.  А  вот  на  следующий…

    Ему  принесли  пенсию.  Он  её  принял  и  потом  пошёл  проверять  почту.
    Ящики, куда  клали  почту, были  вывешены  в  подъезде  из  расчёта  один  ящик  на  двенадцать  квартир, что  причиняло  людям  некоторое  неудобство.  Но  никто  ничего  не  мог  изменить.
    Итак, Эдмунд  Мечиславович  вышел  из  квартиры  и  направился  к  ящикам.  Прошёл  мимо  квартиры  номер  два, как  вдруг  оттуда  выскочил  мальчик  лет  десяти.  Склянский  обернулся.
    – Здравствуйте, – вежливо  сказал  мальчик  и  спросил: – А  это  Вы  поселились  в  первой  квартире?
    – Ну, я, – ответил  Склянский. – А  что?
    – Просто  спросил, – ответил  мальчик  и  направился  к  выходу  из  подъезда.
    – Как  тебя  зовут? – спросил  вдогонку  Склянский.
    – Лёня…  Лёня  Шклярский… – ответил  мальчик, выходя, не оборачиваясь.
    Эдмунд  Мечиславович  повернулся  к  ящику  и  достал  оттуда  три  научных  журнала, которые  выписывал.

    В  воскресенье  всё  повторилось, но  Лёня  на  этот  раз  спросил, правда  ли  то, что  Склянский  вроде  как  «важная  научная  шишка».  Эдмунд  Мечиславович, вышедший, чтобы  проверить  показания  электросчётчика, обнулённые  после  отъезда  старых  хозяев  квартиры, ответил  Лёне  утвердительно.  И, как  в  субботу, Лёня  вышел  из  подъезда  на  пятнадцатой  секунде  диалога.  Только  после  этого  Склянский  начал  к  нему  присматриваться.

    Через  неделю  Лёня  и  Эдмунд  Мечиславович  уже  подружились.  Склянский  обратил  внимание  на  загоравшийся  в  парне  стотридцатипятисантиметрового  роста  и  неказистой  комплекции  интерес  к  делам  профессора  после  того, как  семнадцатого  числа  Лёня  у  него  спросил: «А  чем  Вы  занимаетесь?»  Эдмунд  Мечиславович  не  хотел  афишировать  свои  исследования, поэтому  тогда  ответил, что  занимается  различными  делами, научными  и  не  очень.  Лёня, как  обычно, выслушал  ответ  и  вышел  на  улицу.
    А  девятнадцатого  июня  парень  захотел  прийти  к  Склянскому  в  гости.  Тот  в  недоумении  сопротивлялся, но  в  четверг, двадцать  второго  числа, всё-таки  согласился.  И  даже  решил  показать  Лёне  прибор, который  сам  придумал, но  пока  ещё  не  доделал, хотя  начал  его  собирать  ещё  в понедельник.
    И  в  пятницу, двадцать  третьего  июня, около  четырёх  часов  дня  Лёня  позвонил  в  дверь  квартиры  Склянского.  Тот  открыл, а  Лёня  вошёл,  вытер  ноги  и, посмотрев  на  Эдмунда  Мечиславовича, спросил:
    – А  как  Вас  зовут?
    Склянский  назвался.  Лёня  спросил  ещё  раз:
    – А  что  сейчас?
    – Хмм…  Э-э-э…
    «Да, действительно, а  что  сейчас? – лихорадочно  думал  Склянский. – Ладно, сначала  напою  его  чаем, а  потом  покажу  прибор.  Хорошо, что  я  успел  его  доделать  час  назад.»
    – Э-э-э…  Сейчас, друг  мой…  Хочешь  чаю  или  газировки?
    – Газировки! – ответил  Лёня.
    «Никогда  не  понимал: почему  они  так  любят  эту  кислотную  отраву?» – подумал  профессор, доставая  из  холодильника  непочатую  пластиковую  бутылку.  Лёня  уже  сел  за  стол  в  маленькой  кухне, где, кроме  холодильника, стояли  также  буфет, плита  и  чайник.
    – Стаканы  в  буфете, – сказал  Склянский, ставя  на  стол  бутылку  с  коричневой  жидкостью  и  огромным  количеством  пузырьков. – За  собой  помоешь.  Только  не  разбей.  Бутылку  поставишь  в  холодильник.  А  я  пока  подготовлю  свой  прибор  к  испытанию.
    У  Лёни  загорелись  глаза, и  он  энергично  закивал.
    Через  три  минуты  он  уже  вошёл  в  комнату  довольно  скромных  размеров, где  профессор  возился  с… холодильником  гигантского  объёма, занимавшим  примерно  треть  комнаты.  Размеры  стороны, на  которой  была  дверь, лишь  немного  превосходили  те, что  имел  обычный  холодильник.  Всё  дело  было  в  длине  этого  рефрижератора.  Если  обыкновенный  имеет  длину  максимум  полметра, то  этот… метра  четыре, если  не  больше.
    – Ну  и  махина! – восхищённо  воскликнул  Лёня.
    – Цыц! – сказал  Склянский. – Это  не  «махина», как  Вы, Леонид  Арнольдович, изволили  выразиться, а  агрегат, способный  совершить  революцию  в  криохимии.
    – Что  такое  криохимия? – тут  же  спросил  Лёня.
    – Это  слово  я  сам  придумал, добавив  к  «химии»  корень  «крио», обозначающий  «холод»  по-гречески.
    – Так  это  настоящий  холодильник?
    – Не  просто  настоящий  холодильник, а… суперхолодильник!
    – Круто!
    – И  научно, – добавил  Склянский.
    – А  когда  испытание?
    – Через  три  минуты.  В  крайнем  случае – через  пять.
    – Пойду  ещё  выпью  газировки, – сказал  Лёня, на  время  удаляясь.
    Через  четыре  минуты  из  комнаты  послышалось:
    – Леонид  Арнольдович!  Вас  долго  ждать?
    – Иду! – крикнул  в  ответ  Лёня, залпом  допил  третий  стакан  газировки, спрятал  бутылку  в  холодильнике, сунул  то, из  чего  пил, в  раковину  («Ничего, сам  помоет»)  и  поспешил  на  испытание.
    Склянский  стоял  перед  дверью  своего  рефрижератора, облачённый  в  некое  подобие  скафандра.
    – А  зачем… спецодежда? – спросил  Лёня.
    – Мы  отправимся  внутрь  холодильника.
    – Мы  не  замёрзнем?
    – Нет.  Мы  совершим  научную  революцию.  Твой  скафандр  на  диване.
    Лёня  повернул  взгляд  на  шестьдесят  градусов  вправо.  На  жёлто-зелёном  полосатом  диване  лежал  термокостюм  в  полтора  раза  меньше  того, что  был  на  Эдмунде  Мечиславовиче.
    – Ну  же, время  идёт, – сказал  Склянский.
    Лёня  кивнул  и  стал  надевать  экзотический  наряд.  Через  несколько  минут  удалось  туда  влезть, естественно, не  без  помощи  Склянского.
    – Ну, начнём! – сказал  Эдмунд  Мечиславович  и  открыл  дверь  суперхолодильника…
    Внутри  была  сверкающая  пустота, и  белые  ледышки  свисали  с  потолка  и  со  стен.  В  дальнем  конце  было  круглое  окошечко.  Лёня  заметил, что  внутренний  размер  помещения  между  дверью  и  окошечком  поменьше, чем  внешний – всего  холодильника, и  спросил  об  этом  профессора.  Тот  ответил, что  за  окошечком  и  будет  самое  интересное.
    – А  что  будет? – полюбопытствовал  Лёня.
    – Увидишь.
    Парочка  крионавтов  (тоже  термин  Склянского)  подошла  к  стене  с  окошечком.  Склянский  открыл  два  экрана – слева  и  справа  от  отверстия, заделанного  стеклом.  Лёня  стал  смотреть  на  левый, а  Склянский – на  правый.
    – А  что  будет-то? – не  унимался  Лёня.
    Эдмунд  Мечиславович  не  ответил  и  нажал  в  центр  своего  монитора.  В  окошечке  было  видно, как  манипулятор  поставил  на  белое  возвышение  прозрачную  баночку.
    – А  что  там? – вопрошал  Лёня.
    – Гелий, – ответил  Эдмунд  Мечиславович, будто  не  замечая  приставаний  Лёни.
    Тот  замолчал, а  Склянский  сказал:
    – Сверху  на  дисплее  ты  увидишь  температуру  там, а  ниже – состояние  частиц  газа  в  банке.
    – А  какова  температура  здесь?
    – Сейчас – плюс  пятнадцать  градусов.
    – А  зачем  нам  скафандры?
    – Мой  прибор  несовершенный, поэтому  при  сильном  охлаждении  того  помещения  произойдёт  большой  нагрев  того, где  мы  сейчас, но, так  как  это  герметичный  отсек, температура  в  комнате, где  стоит  холодильник, не  повысится.
    – А  сколько  градусов  может  быть  здесь? – спросил  Лёня.
    – Ну-у… по  моим  расчётам… где-то… плюс  сто  пятьдесят, – терпеливо  ответил  Склянский.
    – Ничего  себе!
    – Итак, эксперимент  начинается… – Склянский  нажал в  угол  экрана. – Начинается… сейчас!
    На  дисплеях  стали  видны  температура  и  схема  расположения  атомов  гелия  в  банке.  Показания  электронного  термометра  быстро  поползли  вниз.
    Минус  десять… тридцать… пятьдесят… восемьдесят… сто…
    Ничего  не  происходит.
    Минус  сто  двадцать… сто  пятьдесят… сто  восемьдесят… двести…
    Лёня  почувствовал, что  стало  жарче.
    – Эдмунд  Мечиславович, сколько  сейчас  градусов  тепла? – шёпотом  спросил  он.
    – Плюс  сто  двадцать.  Не  касайся  лицом  стекла  в  шлеме, – так  же  тихо  прозвучал  ответ  справа.
    Минус  двести  двадцать… двести  тридцать… двести  сорок…
    Температура  скафандров  едва  заметно  повышалась.
    Минус  двести  пятьдесят… двести  шестьдесят… двести  шестьдесят  пять…
    – Сейчас  гелий  станет  жидким, – сказал  Склянский.
    Минус  двести  шестьдесят  семь… двести  шестьдесят  восемь…  Частицы  сблизились, но оставались  в  таком  же  беспорядке…  Минус  двести  шестьдесят  девять  градусов…  Гелий  стал  жидким.
    – Есть, – чуть  слышно  прошептал  Эдмунд  Мечиславович, но  Лёня  услышал.
    – Что, уже  всё  получилось?
    – Нет, самое  интересное  ещё  впереди.  Гелий  ведь  не  твердеет  при  нормальном  давлении  и  абсолютном  нуле.
    – Совсем  не  твердеет?
    – Совсем, – ответил  Склянский. – Но  я  заставлю  его  это  сделать.
    – Как?
    – Я  изменю  температуру  абсолютного  нуля, передвину  ещё дальше  этот  предел  холода.
    – Вы  серьёзно, профессор?
    – Да, – в  голосе  Эдмунда  Мечиславрвича  слышалась  непоколебимая  решительность.
    Минус  двести  семьдесят  один… двести  семьдесят  два… двести  семьдесят  два  с  половиной… ну… двести  семьдесят  три…
    В  скафандрах  стало  жарко.
    – Ничего, потерпим, – сказал  Склянский.
    Минус  двести  семьдесят  три  целых  одна  десятая  градуса… одиннадцать… тринадцать… четырнадцать  сотых…
    – Сейчас  будет  точка  абсолютного  нуля  там  и  плюс  сто  пятьдесят – здесь, – сказал  Эдмунд  Мечиславович.
    Есть…  Поступательное  движение  молекул  прекратилось.  Стало  очень  жарко.  Склянский  и  Лёня  включили  охладители  скафандров  на  полную  мощность.  Эдмунд  Мечиславович  ещё  сказал, очевидно, обращаясь  к  компьютеру  холодильника:
    – Включить  ультракриогенератор!  Мощность  сто  десять  процентов!
    Томительные  секунды  ожидания, долгие, как  эоны…  Прошла  минута… а  может  быть, вечность…
    – Должно  же  работать… – сказал  Склянский.
    И… получилось.  Минус  двести  семьдесят  три  целых  пятнадцать  сотых  и… одна  миллиардная  доля  градуса!  Две, три, четыре  миллиардных!
    – Ура!!! – во  весь  голос  выкрикнули  Склянский  и  Лёня.
    – Но  сейчас  мы  сделали  только  половину  работы, – добавил  Эдмунд  Мечиславович  уже  нормальным  голосом. – Мы  пока  только  сжижили  гелий  и  продвинулись  ниже  старой  отметки  предела  холода, а  осталось  ещё  сделать  гелий  твёрдым  и  добраться  до  новой  отметки  абсолютного  нуля.
    Время  очень  медленно  тянулось.  Абсолютный  нуль  чуть  быстрее  продвигался  вниз.
    Наконец, при  температуре  минус  273,1546  градуса  атомы  гелия  собрались  в  некое  подобие  кристаллической  решётки  и  образовали  что-то  вроде  бруска  светлого  материала.
    А  охладить  пространство  ниже  минус  273,1612  градуса  не  получилось: ультракриогенератор  сломался.
    Склянский  поспешно  потыкал  по  экрану, видимо, возвращая  прежнюю  температуру  обеим  частям  холодильника, и  два  человека  в  плавящихся  уже  скафандрах  бросились  наружу.
    Когда  спецодежда  охладилась  и  затвердела, они  её  стянули, и  Лёня  сказал:
    – Ну  и  приключение  было!
    В  этот  день  Лёня  пришёл  домой  в  половине  шестого.  Отыскал  чистый  блокнотик  и  написал:
«ЛИЧНЫЙ  ДНЕВНИК
ШКЛЯРСКОГО  ЛЕОНИДА  АРНОЛЬДОВИЧА,
родившегося  20  июня  2006  года  нашей  эры.

    Запись  №1, 23  июня  2017, пятница.
    С  10  июня  знаком  с  Эдмундом  Мечиславовичем  Склянским, профессором  и  доктором  физических  и  химических  наук, приехавшим  в  квартиру  №1  по  соседству  с  моей  9  июня.
    Сегодня  мы  делали  гелий  твёрдым  и  передвигали  планку  абсолютного  нуля.  Температура  плавления  гелия  при  нормальном  давлении  теперь  -273,1546 0C, а  абсолютный  нуль – -273,1612 0C.  Мы  совершили  революцию  в  науке  и  технике  (вернее, это  он  всё  совершил).  Теперь  я  хочу, чтобы  ему  присудили  Нобелевскую  премию, и чтобы  он  ей  со  мной  поделился.
    Следующая  запись  будет, когда  я  снова  попаду  к  нему  в  гости.  До  новых  встреч, мой  дорогой  дневник!»


Рецензии
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.